03:27 

наполеон жозефине

thett
светолюбивое растение


Стоило отдать должное традиционному воспитанию - услышав вопрос, Юри Кацуки не повела и бровью, не показала взглядом, что она думает о Юле и ее наглых просьбах. Посмотрела в пол, убрала локон за ухо тем самым жестом, который заставлял Никифорову каждый раз выпадать из жизни на пару секунд, и протянула раскрытую ладонь с белой карточкой.
- Виктория хочет в шоппинг, - сказала Юри, - мы вернемся после десяти.
Хотелось спросить, с чего такая доброта, - не иначе как японской извращенке приглянулась невинная русская краса, - да только положение было отчаянным, и Юлина дерзость его явно не спасла бы.
- Спшб, - выдавила сквозь зубы Юля, - ты это. Выручаешь.
- Не стоит беспокойства, - Юри подняла густо накрашенные глаза, парадоксальным образом ставшие только более детскими и наивными, - я тоже при любой возможности стараюсь остаться в одиночестве.
Одиночестве, хха. Осиная коммуналка не ограничивала Юлю никогда - уж что-что, а отключаться от внешнего мира она умела с ранних лет. В их мире по-другому было не выжить. На сей раз обстоятельства сложились трагически: Яга и Пиночет переживали медовую зиму, заходить в номер лишний раз было страшно. Кладовки в местном ледовом дворце были тесные и запирались на ключ, Лилиан и Яна подобными условностями не утруждались, а в переулках Барселоны было негде развернуться. Помощь пришла с неожиданной стороны. На льду полным ходом творилось непотребство: Никифорова поднапряглась и взяла свою хрюшку в поддержку. Трибуны взлетели и легли. Кацуки отвесила Никифоровой изящную оплеуху. Юлю тошнило при мысли о том, что придется войти в их номер для молодоженов. То, что ее планы на вечер не сильно отличались от их ежедневной программы, подъему духа не способствовало.
Светящиеся смущением и довольством курицы убрались со льда, чудом не запутавшись в руках и ногах, и сгинули в коридорах - не иначе как рассчитывали на продолжение банкета. Юля надеялась, что они хотя бы простыни поменяют, и осознавала тщетность своих надежд. Она до последнего искала другой путь. Пройди в финал Попович, жизнь была бы проще и веселее, они бы договорились: вечер за вечер, свиданка с очередным безымянным качком в обмен на посиделки с новой подругой.
Подругой. В одиночестве. Какие же они все были тупые, непробиваемые, как дрова, ни в зуб ногой.
За противоположным бортом Отабек повесила на руку тренера мастерку. Юля сглотнула, подавив желание перекреститься.

Кровати в номере для молодоженов были сдвинуты - конечно, кто бы сомневался. Юля неловко кашлянула и ударила по выключателю, гася верхний свет. Теплое излучение настенных светильников приравнивало небрежно наброшенные покрывала к песчаным барханам. Во рту было сухо, как в пустыне. Юля открыла воду в ванной и умыла лицо, потом напилась прямо из ладони. Позади звякнула застежка куртки. Под ноги шлепнулась короткая джинсовая юбка. Отабек собирала волосы в хвост, глядя через зеркало Юре четко в переносицу. Ее голый живот грел поясницу.
- Ты чего? - выдавила Юля.
- В душ, - пояснила Отабек, отодвинула занавеску и шагнула в фарфоровую купель - как Афродита возвращается в раковину.
Она вела себя не так, как показывали в кино. Не так, как расписывала Попович своих мужиков. Не так, как Никифорова живописала баб. Баб полагалось обхаживать, мужиков - завлекать, а эта… пришла и делала. Делала что хотела. Что нужно было делать Юле?
Первое, очевидное решение - снять некрасивый маскировочный лифчик. Когда бежишь трахаться сразу после показательных, уже не до кокетства, хотя Юля и обзавелась нулевкой с кружевом. Пусть лучше будет майка на голое тело. Это должно было быть секси. Юля была секси. Зал был готов распустить ее по ниточке.
Глыба уверенности в себе, тяжело легшая под ребрами, испарялась как плевок на нагретом жарой асфальте. По матированной поверхности стекла, отделяющего ванную от номера, бежали капли воды - пошлее, чем в Титанике. Двигалась глиняная фигура: гладкая, темная, плавная, будто танцевала свой подземный танец, делая па раз в четверть минуты.
- Ничего не трогай! - крикнула Юля. Поскребла короткими ногтями трусливо пискнувшее горло.
- Не слышу, - сказала Отабек, повернув к Юле безупречно круглую задницу.
- Не трогай ничего, - повторила Юля, - зуб даю, они весь номер заляпали своими… выделениями.
Голос угасал с каждой секундой. Отабек мылась за прозрачной стеной. Снаружи шел снег. Дальние углы тонули в тени. Через пять свернувшихся в ленту Мебиуса минут вода утихла. Прошелестела напитанная влагой занавеска.
Юля нажала на ручку и зашла в ванную. Мокрая кожа легла под язык: Юля ткнулась открытым ртом в первое место на пути, под ключицу. Заскользила пойманной птицей - вправо к подмышке, вниз до соска, влево ко впадине. В этом месте на Юле были прорисованы воткнутые в грудную рукоять ребра, а у Отабек все было плотно, ровно, как у монолитного языческого божка. Обхватившая затылок рука предлагала качнуться на мысках и подставить губы губам, а Юлю тянуло вниз так, что коленные чашечки таяли. В трусах было болото.
На Отабек не было трусов. На ней не было ничего: ни цепочки, ни фенечки, ни завалящего тоннеля в ухе, ни пирсинга в пупке - только прямая дорожка аккуратно подстриженных волос, шедшая вразрез со всеми гласными и негласными правилами их комьюнити. Живот был прямым, плоским, с мягкой вмятиной от юбки в обтяжку. Восторженные рассказы Никифоровой, раньше вызывавшие тошноту, сейчас промелькнули дрожью слов, искрой от одного уха до другого.
“Я не могла на ногах стоять, так ее хотела”.
“По всему лицу! Вместо увлажняющей эмульсии”.
“А потом она сняла галстук, и мы еще раз… Подряд. Меня так со школы не пялили”.
Что в школе делала Никифорова, и так понятно, а Юля в школе училась. И никогда даже не задумывалась о том, чтобы кому-то отлизать. Сейчас ее рот наполнился слюной.
Язык лег в складку так точно, будто был выточен под это занятие. Юля повела вниз, раздвигая кожу, разбавляя вязкую горячую соль. Отабек издала маленький тихий звук - плотный вздох, недожатый стон - и медленно, словно нехотя подтянулась на руках, умостилась на тонкой кромке раковины, раскрывая перед Юлей бедра таким откровенным и бесстрастным движением, что перехватило дух.
Колени подрубило до тошноты вовремя. Юля негнущимися пальцами заправила волосы за уши. Пожалела об оставленных на полочке в гримерке невидимках - косички от маэстро Барановского граничили со снятием скальпа, Юля расплетала волосы первым делом. А теперь бы пригодилось.
- Если ты не хочешь, - начала Отабек.
Юля размазала поцелуй снизу вверх. Приказала себе дышать носом. Пухлые губы разошлись, под ними было мягко и нежно, пахло мылом и еще остро, земельно. Добавила слюны; нащупала языком твердое и повела по кругу. Отабек задержала дыхание. Живот под рукой Юли закаменел. Спросить о том, правильно ли Юля двигается, не представлялось возможным, - ситуация и без того была неловкой, - но вовремя вспомнилась виденная в кино сцена: там парень писал языком алфавит. Все бы ничего, но Юля забыла порядок, в котором идут буквы.
“Плие”. “Батман”. “Тандю”. Краем глаза видно - пальцы стискивают фарфор до белых костяшек. Перевернулась и пошла. Руку тяни, ногу вперед. Да не ту, заднюю. “Фондю”. “Релевэ”. “Да, вот так”. “Жэтэ балансэ”. Живот дрожит, в раскинутых бедрах натягиваются стальные струны. Юля между ними: с факелом надо лбом, со страхом посмотреть вниз, посмотреть вверх - одно неправильное движение, и факел упадет. Одно неправильное движение, и Юля сорвется. Под ладонью жарко, мокро - размазать влагу. На пробу толкнуть палец глубже. Отабек прогибается в спине, находит опору, греет лопатками зеркало. Она вся перед Юлей, дышит глубоко и быстро, еще один палец: кажется, ей нравится. Ей все нравится.
“Рон дэ жамб”. Два пальца внутри, язык снаружи. Под ним упруго, по-хорошему скользко. Подбородок весь в слюне и смазке. Все лицо - Никифорова не соврала. Не думать о Никифоровой. “Тир бушон”. “Быстрее”. “Аллегро”. Композиция танца толкает бедра навстречу Юле, сминает крепкими ладонями плечи. Отабек - тетива, Юля - стрела, Отабек держит лук, Юля - цель. С яблоком на макушке, с прицелом между глаз.
- Пойдем, - просит Отабек, и Юля смотрит на нее: сначала на маленький выпуклый пупок, потом на торчащие соски, потом - в ясные, чересчур осознанные глаза, - а то нечестно.
В этой точке Юля уже не тот человек, который вспомнит о том, что на кровати получасом раньше миловался русско-японский дуэт. Юля тот человек, которого нужно уговаривать дойти до кровати, потому что заплетаются ноги и тянет прилечь прямо на пол. На полу остаются майка, пачка, измочаленные в тряпку трусы; уловка со спортивным лифчиком прошла незамеченной, Отабек испепеляет одежду взглядом, снимает щелчком пальцев. Без обиняков проводит ладонью между ног - так нужно, так правильно. Юля роняет ее на кровать и трется, просит объятия, течет кошкой, льнет волной.
На груди горячий рот. Уверенный, бескомпромиссный и такой голодный, что только подставляться и ныть. Юля мстительно вдвигает пальцы до основания, мнет большим мокрые разлизанные складки. Ей сладко и хочется кончить. Хочется, чтобы не кончалось. Отабек укладывает ее на бок, зеркально повторяет действия. У Юли в животе корчится звезда, тянет щупальца до горла, душит. Словарный запас остановился на жадном одиноком “Еще” - танцевальные па исчерпали себя, зажигаем свет, выключаем звук, дальше на немой тяге, руками, губами и языком: привыкай говорить без слов.
Настойчивый нажим делает почти больно – проступившие в углах глаз слезы настоящие, Юля смаргивает их, мнет щекой неловко легшую подушку, стараясь не отрывать взгляда от недвижимо застывшей темной фигуры перед собой. Высокий хвост развалился, блики концентрированного гостиничного света бьются на волосах. Юля тискает уверенную ладонь эгоистично вихляющими бедрами, всхлипывает, заживо сжевывая губу. Шею перетягивает задранная до подбородка майка. Выпутаться, подкатиться ближе, сухо ткнуться губами в красивый, архитектурно четкий подбородок. Отабек выдыхает, проходится носом по макушке. Загривок в дрожь.
Кончики пальцев занемели. Накачанными руками может похвастаться редкая одиночница, и Юля никогда не входила в их число, но, судя по сжатым в нитку губам и темному прищуру глаз, – красивых, красивых! – скромных юлиных сил пока хватает. Ей нравится.
Разделенная странным, нелепым, неожиданным образом постель (чужая!) уплывает в дальние дали, в страну с кисельными берегами. Сердце рвется как после проката, или до, когда страшно, холодно, светло. Сегодня было так - но иначе; фокус сместился с того, чтобы не проебаться, на то, чтобы не проебаться прицельно перед одним конкретным человеком. Чуть-чуть, но сдвинулся. Слышно, как скребут друг другу бока тектонические плиты.
Отабек выкусывает свои языческие заклинания на Юлиной губе. Стон выплескивается из живота - Юля целая и разбитая, оглушительно пустая и доверху заполненная. Она уже пару раз успела пожаловаться на то, что больше не может и не собирается это терпеть, и добилась противоположного эффекта: терзающая ее рука умерила амплитуду, скользит зябкой лаской, а во взгляде Отабек косой луч высвечивает такую нежность, что сложно дышать. Юля уже где-то видела этот взгляд - сегодня за миг до того, как погас свет.
Он был точь-в-точь таким же.


:hween2:

30.10.2017 в 10:34
Пишет Синий Мцыри:

также день наоборот в лагере "Зорька"
или два старых фемслешных драббла из переписок

Платье на ней было красное.
Отабек вообще не сомневалась, что платье будет красным, но что-то еще оставляло надежду на нежные «выпускные» цвета – розовый, голубой, белый. Черный с блестками, наконец: цвета королевы бала. Бек посмотрела порядочное число американских молодежных комедий, чтобы разбираться в тематике.
Но на Жанне было красное платье. До колена, не в пол, и аккуратные круглые коленки, обтянутые светлой сеткой, жались друг к другу, потому что Жанна мерзла.
По голой спине лезли мурашки. Не царское это дело – бюстгальтер носить, - подумала Отабек и отвела глаза. Зачем она вообще согласилась?
А потому что никто не предупредил ее, что Жанна вырядится как на красную дорожку. Отабек, может быть, чуть-чуть лелеяла надежду на то, что с Жанны хватило уже прозрачных и открытых костюмов для катания, и на свой выпускной она нарядится как-то поскромнее.
Жанна. Поскромнее. А Отабек тогда завтра прыгнет четверной.
Жанна оглянулась через плечо, поймала взгляд Отабек, улыбнулась – на зубах была красная помада. Губы кусала. Волнуется. Чем больше пыталась казаться уверенной, тем больше деталей выдавали волнение. Отабек качнула головой:
- Зубы.
- А?
- Оближи зубы, - Отабек не выдержала и улыбнулась – такое у Жанны было смущенное лицо. – Помада.
- Спасибо, - Жанна сделала, как велели, и Отабек быстро посмотрела на туфли. Каблуки. Из-под туфель над низким вырезом носа торчал белый уголок пластыря. Жанна напялила длинные шпильки, и ладно еще, ума хватило заклеить натертые коньками ноги. Отабек нахмурилась.
- Тушь не потекла?
- Что? – Отабек подняла взгляд резко, и это было как в стену врезаться – бледное, взволнованное, глаза громадные на лице. – Прости.
- Я плыву, - пожаловалась Жанна, продолжая улыбаться. Зубы все равно остались в помаде. Мать их. Еб. – Потею, как на последних сборах не потела, представляешь? Какая-то ерунда, ну, я в школе-то почти не бывала, спрашивается, чего волноваться?
- Кто волнуется? – Отабек подняла брови и криво усмехнулась. – Ты волнуешься? Не смеши меня.
Жанна качнулась на каблуках, дохнула Отабек в лоб мятной жвачкой. Усмехнулась:
- Ты права.
- Зубы, - повторила Отабек, прикрыв глаза. Подняла руку и провела по щеке Жанны под ресницами, вытирая мазок от туши большим пальцем. Жанна замерла, глядя сверху вниз. «Дылда», - подумала Отабек. Всегда дылда, на коньках дылда, а на каблуках так вообще. Жанна поймала ее руку, сжала запястье – ладонь была влажная.
- Спасибо тебе.
- За что?
- За то, что пришла на мой выпускной, - Жанна наклонила голову, и завитая челка свесилась, закрыв левый глаз. Отабек пожала плечами. – На своем не была.
- Не хотелось, - Отабек отвела глаза на красный занавес за плечом Жанны. – Я как-то школьными друзьями не разжилась. Я думала, если честно, что ты будешь в мантии. В колпаке.
Жанна моргнула, неуверенно улыбнулась:
- Это на вручении дипломов. А на выпускном все просто пьют и трахаются в толчках, поскальзываясь на конфетти.
- А зачем в толчках? А как же…
Отабек запнулась. Она не знала, как по-английски «вписка».
- Вечеринка дома у самого мажорного ученика.
- А, - Жанна негромко засмеялась. – Точно. Реки пива, бейсбольные бомберы, бумажные шапки…
- Блевотина в бассейне, - подсказала Отабек. Жанна подошла ближе. Нагнулась к уху, зашептала, посмеиваясь:
- Королева бала спит в клумбе без трусов. Но в короне.
- То есть, что-то в таких фильмах точно правда? – Отабек отстранилась, чтобы повернуться и посмотреть на Жанну. Жанна хихикнула и ткнулась лбом в ее плечо:
- Только одно. Перед этим всем дерьмом хочется выпить для храбрости.
- Это ведь не первая пафосная речь, которую тебе надо будет произнести, - заметила Отабек. Перед ее лицом было голое плечо Жанны. И на нем черная прядь волос – колечком.
Не трогай, - сказала себе Отабек. И потрогала. Жанна шумно вздохнула ей в шею:
- Да, но… как-то привычно, когда знаешь, кому и что говоришь. А тут – я своих одноклассников не всех по имени помню. И у меня самый стремный диплом из них всех.
- Зато золото на юношеских, - Отабек намотала прядь на палец. Жанна стояла неподвижно. – Ты круче их всех. Подожди, тебя королевой еще выберут.
- Куда они денутся, - Жанна щекотно фыркнула. Отабек улыбнулась. В темноте за кулисами не было видно многих деталей – как на лбу и шее Жанны собираются бусинки пота, как блестят у нее глаза, и как рубиново темнеют губы под помадой. Но Отабек об этом всем знала. – Король ушлепок. Не хочу с ним танцевать.
- Не будешь, - пообещала Отабек. – Заберешь корону и уедем.
- А как же вечеринка? – Жанна остранилась. Отабек подняла голову, разглядывая ее лицо. На сцене заиграла Bulletproof. Жанна закусила губу: - Скоро мне выходить…
- Вечеринка – не лучшая часть таких фильмов, - Отабек наклонила голову к плечу. Жанна рассеянно уставилась на нее:
- Да?
- Да.
- Надо пересмотреть. А какая лучшая?
Отабек шумно вздохнула и взяла ее за руку:
- Идем.
- Бекки? – Жанна запнулась. – А? Куда?
- Недалеко, - Отабек не оглядывалась, чтобы посмотреть, как Жанна откидывает с лица волосы, заплетается в каблуках, придерживает низ юбки. – Это быстро.
- Что?
Отабек не соврала – самый темный угол закулисья притаился действительно рядом, под стойкой осветительной рампы. Жанна ухватилась за ее плечи в темноте, чтобы не упасть.
Отабек поцеловала ее, чтобы снять с зубов помаду, и Жанна задохнулась, стиснув куртку, кожа скрипнула. Потом зашипела, кусая губы, и собрала юбку платья в кулаки, не боясь помять. Отабек вдавила ее в стену, тоже без цели помять – ноги подкосились. Сунулась к шее.
- Зубы.
- А?
- Зубы, - повторила Жанна и быстро выдохнула, зашептала лихорадочно, когда по шее к плечу спустились высохшие губы: - Мне еще на сцену, там свет хороший…
- Ладно, - Отабек отстранилась и сама одернула на ней платье. – Быстро.
- Что быстро?
- Заберешь корону и поедем.


- С карамелью вкуснее.
- А?
- С карамелью. Вкуснее.
Юля проглатывает горькую слюну, собравшуюся у корня языка. Горько-солоно. Многовато, блядь, информации, перезагрузите систему.
- Дай-ка я, - Отабек улыбается краешком губ, без контура они мягче, теплее, человечнее – крупные планы с прокатов все как один суют картинку одну и ту же – каменное лицо, тонкие злые губы, брови делал мастер меча. Сейчас все черты поплыли, только глаза – даже страшнее, чем на фото. Юля дает.
То есть, Юля просто сидит, плотно сжав под столом колени, и смотрит перед собой, на пальцы Отабек, которая быстро набирает в планшете заказ. Пальцы касаются экрана – раз, два, три.
Юля отводит взгляд. Отабек поднимает на нее внимательные глаза:
- Салфетку?
- Не, - Юля вспоминает слова, вспоминает, что можно по-русски, и это хорошо, потому что ей кажется, что на них вылупилось полресторана. – Я в два ноля схожу, помою.
- Иди, - Отабек смотрит на свой телефон, заводит руку в бок, роется в сумке. – Я подожду.
Это обнадеживает. Юля встает – не упал. Юля идет, не шатаясь, – ебанный нахуй в рот. Юля не оборачивается, выходя из зала, и знает, что Отабек не смотрит вслед – и хорошо, и молодец, и ладно.
Юля долго и тщательно моет трясущиеся руки, не глядя себе в глаза в зеркале. Еще дольше смотрит на дверь сортира, на надписи на трех языках, на просьбу не курить.
Юля и не курила никогда. И молодец, хорошая девочка.
Юля представляет, как Отабек это говорит – и ей не идет. Отабек идет молчать. Отабек идет все, что при ней – мотоцикл между ног, шлем на голове, растрепанные волосы после шлема, обметанные, мягкие, теплые губы без контура, смазанная подводка, мокрые пальцы между белых зубов. Черный шеллак, сломанный до мяса ноготь на правом среднем, и рыжее солнце на щеке в парке Гуэля.
- Охуеть, - говорит Юля и толкает дверь. И радуется, что телефон сел час назад.
Отабек бросает, не поднимая головы:
- Ты долго.
И, без перехода:
- Латте подъехал, пробуй. Тебе понравится.

- Я же в юбке, - шепчет Юля, вжимаясь в стену лопатками, но шлем ловит. Отабек встряхивает волосами, обняв свой. Юля раньше не видела ее без хвоста, а теперь хуеет – такие, да? Такие длинные?
- И бегать в юбке удобнее, чем сидеть, - говорит Отабек и постукивает ногтем по лаку шлема: -Едешь, или да?
Юля пытается сесть на заднее боком, матерится. Отабек ждет, не оборачиваясь, потом откидывает подножку мотоцикла и интересуется:
- Подсадить?
- Газуй, - Юля задирает юбку до бедер, похуй, колготки плотные. Если придвинуться к Отабек без просвета, то ничего особенного не видно.
Работа такая у них – ноги задирать. Трусы до сисек сверху, до колен снизу, гладко, как у Барби, привычное дело. А что с лицом, Юлечка?
- Держись, - говорит Отабек.
Сзади ахают, щелкают камерами, свистят. Юля подавляет порыв показать хоть что-то – руки заняты.
- За живот обними, - орет Отабек сквозь ветер. Юля сцепляет пальцы, ей скользко – что так волнуемся, Юлечка?
- Типа ты меня похитила! – орет она в ответ, и Отабек качает гладким шлемом:
- Типа я тебя спасла!
- За поцелуй?
- Я смотрю, мы любим одни фильмы!
Юля смеется. Отабек не смеется. Но ей наверняка смешно, а Юле – что-то не очень.

Они делают селфи на парапете парка. Юля как овца, потому что ветер в спину, Отабек как Отабек.
Юля просит удалить – Отабек выше ростом и просто стоит, подняв руку и брови, и Юля прыгает – можно подумать, у нее были фото и похуже, но тут дело принципа, и вроде как новая подруга.
Так и сказала – будешь со мной дружить?
Юля будет. Даже догадываясь, какое днище у этой фразы. Именно днище.
У Отабек горькие духи. И сладкое дыхание.
- Ты уверена, что в этой юбке можно прыгать?
- С моста, - огрызается Юля. Отабек немного удивлена:
- Зачем? Отвезу, куда скажешь.
- Что с меня? – Юля не успевает задуматься. Ляпнула и ляпнула – ну привыкла. Ну ничего даром не дается же. Вот, Юри, охуела, когда пирожками одарили, а сама чек выкатила за постой в их банной шараге, как за месяц на Бали.
- Не прыгай с моста, - на полном серьезе говорит Отабек, сдвинув брови. Охуенные брови, надо спросить, где делает. – Или у тебя загон такой? Третий раз намекаешь.
- Я не намекаю, - Юля почему-то злится. Дружить сложно. Три минуты, а она уже на измене.
- А, - Отабек понимающе кивает. – Ну так поехали. Да?

Какая-то засада. Какая-то подстава. Юля говорит, не затыкаясь, потому что тишина давит – Отабек откопала где-то в солнечной Барсе почти питерский колодец – небо высоко и как из могилы, по стенам мажет каждый шорох стократ, акустика охуительная. Стена сырая и холодная. Юля говорит, сжимая коленками сиденье, сиденье теплое. Отабек перед ней, медленно перебирающая ногами, катящая мотоцикл с ними обеими, молчит. Она тоже теплая, прижиматься к ней хорошо – не дует никуда.
Дружить хорошо. Что с лицом, Юлечка?
- Дебильное имя. Каждая вторая Юля, у нас в классе четверо было.
- Ты такая одна, - Отабек не оглядывается, только зачем-то поднимает голову, сняв шлем, и смотрит на дома, обступающие их как гопники, берущие в клещи.
- Да ну, - Юля морщится, держась за ее плечи. Они не едут, можно не лапать. Не упадешь. – Предки пацана ждали. Хотели Юрием назвать. А я такая – обломитесь.
- Мои тоже ждали. Пацана. - Отабек отпинывает подножку и с легким облегченным вздохом упирает обе ноги в мостовую. – Хотели назвать Отабеком. А я такая – выкручивайтесь.
- Это охуенно, - серьезно говорит Юля. – Даже если у тебя в классе было бы три Отабека, из них ты одна девочка и одна фигуристка.
Отабек кивает и пристегивает шлем к сиденью. Потом слезает, махнув ногой, и Юля провожает это движение. Уметь бы свистеть. Сейчас бы свистела.
- Спасибо, - говорит Отабек, роясь в сумке. Достает хрустящую пачку салфеток – для рук. Гигиенические. В русской упаковке. С ромашкой. Бактерицидные. Юля пялится на них, оценив патриотизм.
- Зачем?
- Для рук, - лаконично поясняет Отабек, становясь к мотоциклу вплотную. Зверюга от езды горячая, к ляжкам колготки липнут, и Юля неосознанно сжимает его бедрами – тепло же. В Барсе все равно зима, пусть и суррогат. Отабек стаскивает мотоциклетные перчатки зубами, роняет их на юлины ладони, махнув головой: лови. Юля ловит обе, убирает в карманы. Смотрит.
Отабек растирает обе руки, между пальцами, ладони, обе стороны, запястья. И пихает мокрые комочки уже к себе в карманы. А потом дышит на руки, грея. И говорит:
- Держись крепче.
Юля все еще не понимает.
То есть, понимать-то она понимает, но реагировать не научили.
- Это хорошо, - говорит Отабек в ее рот – прямо в рот, трогает губы губами, прикрывает глаза – Юля свои не может, пялится вблизи на ресницы, на ровную стрелку от глаза к виску. – Что ты в юбке.
- И имя у тебя хорошее. Не выдумывай.
Юля думает, что подножка не выдержит.
Отабек целует ее коротко и много раз – точка, точка, тире, как понял?
Юля сдавливает мотоцикл коленками и в панике думает – зачем салфетки. Зачем?
Ты в школу-то ходила, Юлечка? На биологию. Или это уже общага? Гражданский кодекс или административка? Хулиганство, непристойное поведение в общественном месте. Статья какая-то там…
Хотя в Европах-то, хуй их знает.
Отабек целует ее шею, так же быстро, сухо, коротко, много раз, и Юля начинает соображать быстрее, дышать быстрее, дергает за куртку Отабек. Кожа скользит под пальцами.
Ясно-понятно.
Отабек тянет ее волосы, кладет обе руки на грудь, и Юля краснеет густо и быстро – там грудь-то, ну правда. Прыгать - не мешает, падать - не болит.
А реакции на целую Фукусиму.
А Попович однажды пизданула, как Боженька, глядя, как Отабек катается на прошлом Чемпионате Мира:
- Какие там кони на скаку, Бабичев, она тебя на скаку остановит. И раком выебет.
- Ю-ля.
- А.
Отабек говорит ей в шею, трогает под футболкой через спортивный лифчик, Юля теряет связь с Землей. Ничего себе. Так можно?
Да даже если и нельзя.
- Ты раньше?..
- Тут видишь, какое дело… Выпьем же за девочку, которая может в четверные, - задыхается Юля, ей смешно, она пытается заткнуться, не может, и Отабек уводит одну руку за спину, гладит между лопаток – ладно, тихо, тихо, мол.
- Я поняла, - спокойно говорит Отабек и расстегивает лифчик. Прелести общения со своим полом – они в курсе, куда жать. Юля не хотела это знать, на самом деле, но она знает, потому что пьяная Никифорова – на пять сборников русского фольклора пиздит. Если бы русский фольклор был весь про блядство.
Юля зажмуривается и дышит открытым ртом, когда оба соска сжимает между пальцами. Что ж так хорошо. В ебаной подворотне.
Отабек слышит ее мысли, убирает одну руку из-под футболки: мы вернемся после рекламы, не переключайтесь, - и поднимает ее лицо за подбородок, взяв пальцами. Юля открывает глаза, потому что она отважная. Сильная, смелая, все дела. Отабек так ей сама сказала.
Зена, блядь, королева воинов. Юля прозревает, детство улетает на юг. Так вот что за хуйня там творилась с этой ее подружкой, как ее там…
- Ю-ля, - говорит Отабек и целует.
Ю-ля в лоскуты. В фарш. В говнину.
Отабек гладит ее через колготки. По коленкам вверх, ладонями - под юбку, и между ног двумя большими пальцами. У Отабек длинные пальцы. Под Юлей горячее сиденье, мотоцикл не остыл еще – Отабек не летает меньше семидесяти, религия ей не позволяет.
- Стой, - Юля вырывается – не насовсем, чтобы вздохнуть и выпалить, пока запала хватает: - Тут это. Такое дело.
- Месячные? – Отабек говорит так деловито, что Юля слышит: «это не проблема, проблему я тебе сейчас покажу».
- Нет, - Юля мотает головой, выплевывает волосы. Отабек убирает рукой – другая там. Лежит, тяжелая теплая ладонь через колготки. – Трусы. Леопардовые. Я объясню.
Отабек смотрит ей в глаза, долго, так долго, что Юля начинает задыхаться опять. Пальцы скользят вверх и вниз, гладят и мнут – легко. Можно и посильнее. Юля не сахарная.
- Дура, - говорит Отабек. И тянет ее за бедра ближе к себе, прокатив задницей по сиденью. – Ноги держи.
Юбка собирается на животе, Юля собирается умереть. Потом. От стыда.
Отабек снимает с нее колготки, на заднице остаются пять аккуратных царапин от ногтей.
Отабек обнимает ее за талию.
Отабек держит ее, чтобы не рухнула. Крепко. Не дает дрыгаться и елозить.
Отабек целует ее в пробор – бережно. И трахает пальцами. Одним. Двумя. Грубо. Не сразу, понежничав, вытряхнув из Юли сначала все разведданные – сильнее, слабее, по кругу, ниже, еще, еще, еще. Блядь, блядь, блядь.
Отабек нажимает внутри, скользит наружу и снова вглубь. Отабек говорит на ухо:
- Кончай.
Юля не произносит таких слов вслух. Ебаный стыд, зачем?
Юля сжимает ее руку бедрами и хнычет в плечо. Не орет. Сильная. Смелая. Королева воинов.
Юля решает охуеть и ловит руку Отабек, ту, что была в ней только что.
Потому что у Отабек длинные пальцы, это даже неприлично. Юля разбирается в неприличиях. На ней леопардовые трусы.
Юля облизывает пальцы, затягивает глубоко в рот, и видит, как по лицу Отабек от ровного носа к аккуратным ушам расползается темная нежная краска.
Юля опускает ресницы. Может быть, перебор.
- Поехали, - говорит Отабек, наблюдая за ней. Юля теряется, говорит невнятно:
- А ты?
- Юль. Ю-ля.
Юля проявляет ум и сообразительность. В кои-то веки.
Дура и есть.

- Ю-ля.
- А?
- Не нравится?
Юля поднимает глаза. Отабек разглядывает ее через длинный стол между ними, и Юля сжимает колени под столом плотнее и зачем-то натягивает на голову капюшон толстовки.
- Не нравится? Кофе.
- Очень, - серьезно говорит Юля. На губах Отабек пенка от латте. Юля краснеет, в голову ударяет тяжело и медленно. – Очень нравится.
Отабек улыбается ей.

URL записи

URL
Комментарии
2017-11-18 в 12:03 

primorskaja
Тот, кто идет не в ногу, слышит другой барабан (с)
Вообще нельзя такие вещи с утра в субботу постить - ни выпить, ни потрахаться, честное слово. Я очень редко читаю фем, потому что его пишут через жопу (геи, наверное, тоже так себе относятся к слэшу), но тут да. Особенно подряд сначала твой, а потом Мцыри. Квинтэссенция. На взгляде прям все. Спасибо за них.

2017-11-18 в 14:24 

Nadiia Naru
Восприятие решает все
thett, ох :heart::heart::heart:
Спасибо!
Вам с Мцыри нужно написать что-нибудь в соавторстве. Тогда мы все умрем наверняка)

2017-11-18 в 18:52 

thegamed
Мнение автора может не совпадать с его точкой зрения
ничего святого, нц, 1650 :heart:

2017-11-18 в 20:34 

Stella Del Mare
:shame:
эээ...ммм....как это по-русски-то...а, ничего себе, простите мой французский...читать дальше
спасибо, это круто:heart::squeeze::heart:

2017-11-20 в 01:18 

Estreya
Я - українка! // Якщо все сіре і кольору бракує - тоді біда... Хіба що намалюєш! (с)
Ого!!! Обычно не люблю фемслэш, но это - круто!!! Отдельные штрихи, детали и обороты - просто шедевральны.

2017-11-20 в 21:35 

thett
светолюбивое растение
primorskaja, ни выпить, ни потрахаться
в цитатник!
довольный автор светит жалом. спасибо. это та реакция, о которой мечтает каждое порно))
хронологически сначала мцыри, потом мой. простите мой задротство))

Nadiia Naru, спасибо тебе :love:
ну, это уже в каком-то смысле в соавторстве *)

thegamed, кр-ть с. тал-та
:kiss:

Stella Del Mare, вау! не ожидала, что ты рискнешь влезть во все эти фемы)) тем приятнее, что ты прочитала
почему-то в каждом кумысе так много кацудона, на развес идет
а эти оторвы в таком возрасте, когда девочки умнее мальчиков
пока мальчики говорят о дружбе, эти уже латте пьют *)

Estreya, фем сложный! отлично вас понимаю. мне он тоже редко заходит. но вот, зашел)) во всем винить мцыри))
спасибо :sunny:

URL
2017-11-20 в 22:25 

Stella Del Mare
thett, :heart::squeeze:
безумству храбрых поем мы песню:gigi:
ых, нету дна у этой бездны)
много кацудона не бывает) а белок - это жизнь:vict:
девочки молодцы - нечего разговаривать, надо дело делать, любовь - это вам не просто так, ею нужно заниматься):heart:

2017-11-21 в 00:54 

thett
светолюбивое растение
Stella Del Mare, натурально
год уже падаем
без дна
крепко тебя обнимаю! ты понимаешь
:wine:

URL
     

Падре хуядре

главная