19:34 

кумыс-ау, красивое и стремительное

thett
дошик моего сердца
или все, что вы хотели знать о вселенной клипов группы ленинград, но боялись смотреть
не смотрите, они заразные. я уже неделю только их и вижу

отабек/юра, нц, 5900, все умерли
Синий Мцыри и thett


Наш вояж

Лифт летел выше и выше – казалось, в небо.
- Ты в порядке? – спросил Джей.
- В полном, - сказал Отабек, - уходи.
- Давно не виделись, - попенял Джей.
- Знаю, - сказал Отабек, - лучше уходи. На том свете свидимся.
- Если ты настаиваешь, - усмехнулся Джей.
Виза в штаты у него была открытая, трехгодичная. Про запас. Добрый друг снабдил контактами дилеров и проконтролировал поставку, так что проблем с веществами не было. Довольные собой девочки считали заработок и нежно улыбались, ловя взгляд. Отабек опрокинул дозу, пульнул купюру в потолок. Девицы взвились: купюра была сотенная, на такую семья среднестатистической работницы сферы искусств может жить месяц.
Юра молчал.

- Еще требования? – уточнила рыжая, - петь, танцевать, играть на фортепиано?
Под глазом у нее цвел технично замазанный синяк.
- Не надо танцевать, - сказал он, - и петь не надо. А уж играть вообще под страхом смертной казни.
У Юры отлично получалось лабать «Марсельезу». Наверняка она об этом знала.
- Поняла, - рыжая махнула рукой, - девочки.
Поскучневшие кандидатки музыкальных наук покинули помещение. Осталось девять: три блондинки, четыре брюнетки, розовая и лысая. У двух были татуировки. Против татуировок Отабек ничего не имел.
- Беру, - отрыгнул Отабек, - всех.
- Прямо-таки всех, - делано удивилась рыжая.
На скулах проступала мелкозернистая россыпь алых точек, будто она плакала, потом бухала, потом блевала, а потом снова плакала - со вкусом, навзрыд, уткнувшись в подушку или в грудь кого-то, кто понимал.
- Для статуса, - сказал Отабек.
- Аминь, - подытожила рыжая, - девочки, собираем вещички. Документы сегодня до шести.
Девочки восторженно завизжали. Отабек улыбнулся – одним краем губ. По-другому не получалось.

Двери гаража чарующе, сказочно медленно разъехались, и глазам Отабека предстало чудо. Древний дракон с полированной черной шкурой, выдроченный реставратором до последней свечи. Глаза круглые, жопа квадратная, четыреста пятьдесят лошадок.
- Импала, - вздохнул Джей, - я, конечно, знал, что ты старомодный. Но не настолько.
- Не старомодный, а воспитанный, - автоматически поправил Отабек, - мои родители слушали классику.
- Когда тебя делали.
- Не исключаю.
- Напомни мне, как так получилось, что ты встрял в это дерьмо?
- Сейчас, - сказал Отабек и прикрыл ставшие прозрачными веки, - напомню.

- Пошлятина. Как в «Суисайд Сквод», фу. Поцелуемся и в кислоту. Отлично.
- Ты не должен говорить, - Отабек был уверен как никогда и ни в чем. Как не был уверен три дня назад, уверяя, что охранников будет двое, и оба они будут стрелять с точностью имперских штурмовиков. – Ты не можешь говорить.
- А ты не можешь танцевать, - парировал Юра. – Но тебе ничего не мешает, хотя казалось бы.
- Ладно, - Отабек опустил руки и надломился, засмеялся. – Ладно. Допустим. Уел.
Он действительно танцевал не столь давно – об этом свидетельствовал стеклянный снег на полу и опрокинутые стулья у бара, а еще залитая пивом рубашка. Отабек потряс головой, чтобы протрезветь, потом вспомнил, что для этого надо было сначала хорошенько опьянеть, что оказалось проблематично.
- Спорит он со мной, - Юра облокотился на крышку рояля и сдул с лица волосы. – Умник.
- Ты выиграл, - признал Отабек и смахнул с клавиш красную лужу вина. Вина? – А в чем ты выиграл?
- Я вот говорю, - Юра наклонил голову, перетек по роялю. – Хотя по всем правилам не должен. Ты вот танцуешь, хотя определенно не стоило. Твое место за пультом, мое – рядом с водителем.
Сердце кольнуло. Отабек выдавил кривую усмешку:
- Но что-то пошло не так.
- Но что-то пошло не так, - Юра улыбнулся. Отабек не выдержал и улыбнулся тоже.
- Хорошая трава, - Отабек опустил голову и посмотрел на свои руки. Руки двоились и троились, а Юра – нет. – Очень.
- Чтобы выяснить, призрак ли перед вами, - Юра подался вперед, из выреза рубашки вывалился и закачался какой-то дурацкий медальон, Юра любил феньки. Перерос анималистические принты и вместо них ударился в барахляндию, - … скосите глаза к переносице. Все окружающие вас объекты будут двоиться, если они реальны.
- А призрак?
- А он скажет вам, что вы ебанько косоглазое.
- Хороший способ, - Отабек оттолкнулся на низком стульчике и отъехал от пианино. – Очень хороший.
- А то, - Юра обошел рояль, приблизился, расставил ноги – Отабек плотно сдвинул колени, на бедра опустился знакомый теплый вес, Отабек поднял руки и скользнул ладонями по футболке. Ткань была влажной от пота, Юра качнулся, сунулся к лицу, шепнул в губы: - Хорошая трава, Бека.
В тяжелые железные двери зала ломились не шутя, грохот металла о металл доходил сюда как через плотную вату – он был нереален. А Юра – а Юра был.

Занявшая пассажирское розовая завизжала и обдала плечо «Кристаллом» девяносто шестого года. Заднее сиденье отозвалось слаженным воплем. Сыгрались, спелись за вечер – Отабек дивился, откуда в них столько силы. Женский хор выл, как сборная России по синхронному верещанию, как будто не знал, что лучшие навыки вождения проявляются как раз между второй и третьей бессонной ночью, под шишкой и на взлетной полосе.
В его водительском таланте Юра не сомневался никогда.
- Готов? – спросил Юра, натягивая лошадиную маску. Это была его идея – ограбление как карнавал, объемные резиновые головы. В нем вообще было много странного. Это нравилось Отабеку. Не давало расслабиться.
- Всегда, - подтвердил Отабек, закрывая подбородок мохнатой пастью гориллы.
- Подожди, - сказал Юра.
Завозился, откинул лошадиную башку, взлохматил волосы. Отабек стянул гориллье лицо, подставил губы. Юра впился коротким клятвенным поцелуем, мазнул по свежей царапине: обещание, дежа-вю, закольцованная ветка времени. Отабек устроился поудобнее на жестком спортивном сиденье, обнял его за плечи, задвинул непослушную ладонь под джинсы. У Юры был голодный рот, а глаза – еще хуже, ему был нужен весь мир и никак не меньше.
Они хотели махнуть в Нью-Йорк. Вместе. Развлечься как следует.
- Обещай, - выдохнул Юра, сжимая худыми сильными пальцами подбородок, - что останешься со мной.
- С тобой, - пообещал Отабек и завалил его на пассажирскую дверь. Разделял мясницкими поцелуями тело и душу, расчленил, забрал себе по кусочку. Юра тихо вздыхал навстречу, вбивался клиньями, принимал обет. Лучше его не было, не могло быть; только ради него Отабек и пошел бы на такую аферу. Не ради денег. Не ради славы. Ради него.
У них не было безнадежно больных родителей, чтобы хоть как-то оправдаться перед собой и обществом. У них не было мечты пожениться в Вегасе. До знакомства с Юрой Отабек несколько лет кряду был уверен в том, что не встретит человека, чье лицо не захочется забыть после того, как закроется касса. До встречи с Отабеком Юра верстал зины и продавал на гаражных вечеринках, писал для заработка портреты в технике поп-арта и полагал, что когда-нибудь станет известным художником.
- Или арт-критиком, - говорил он, сдувая дымным выдохом прядь с щеки, и Отабек верил всему, что он говорил, и не верил ни единому слову.

- Как в кино, - лицо Юры, глаза, губы, даже волосы мокро блестели, ловя отсветы несущихся мимо окон машин. Первый этаж с видом на огни не давал спать ночью и открыть окно и не оглохнуть днем. Отабек смотрел на него, тянулся погладить время от времени. Пальцы скользили по коже, Отабек хотел бы встать и открыть форточку – как бы не продуло. Юра горел.
Если бы Отабек только мог встать.
- «Бонни и Клайд»?
- Нахуй, - Юра мотнул головой, осклабился, расставил колени шире. – Мы же делаем это не из тяги к приключениям. У тех ребят детство в жопе играло. И романтизм. Я не такой. Ты не такой.
Отабек погладил руками от коленей к бедрам, устроил на талии. Юра качнулся и упал вперед, хлестнул волосами по лицу. Закрыл собой свет.
- Америкосы вообще ебанутые, - Юра поцеловал его в подбородок, смазано и неуклюже, Отабек поймал за обе руки и удержал, дернул бедрами вверх. Юра зашипел. – Им в школу зайти и детей перестрелять как нехуй ссать. Я такое только перед семестровым просмотром хотел. И то, знаешь, в голове.
- Мы не такие, - сказал Отабек просто затем, чтобы Юра перестал дрожать. Вообще, он подозревал, что именно такие. Отабек не видел необходимости в оправданиях, если были причины. А причины были. На суде вышла бы отменная кулстори.
- Что-то из Гая Ричи, - Юра облизал губы и поерзал бедрами, и оба замерли, когда он нашел. Отабек застыл во времени и пространстве, Юра смотрел на него расширившимися, напуганными глазами, и можно было так быть вечность, без движения, просто дожидаясь, когда поднимающаяся волна накроет, потому что твердый член раздвинул болезненно-мягкое так верно и правильно. Отабек не привык к подобному, поэтому он поймал Юру под ягодицы и потянул вверх, поднимая, и Юра долго выматерился, кусая губы.
Юре это замечательно не шло. Потому Отабек и повелся на него, пропал, услышав, полгода назад.

Тогда он курил в перерыве – смена была ночная и уебищно муторная, он устал и клиенты все слились в одно лицо без особых черт и примет, и история у всех была одна и та же: жизнь говно, все суки, кошка сдохла. Отабек курил вторую подряд, сонно глядя перед собой, когда услышал за угловым столиком:
- Кандинский говно. Шагал тянет, Шагал, без пизды.
Отабек повернулся на низкий хриплый голос, ожидая увидеть что-то плечистое и субтильное, засунутое в узканы и свитер с затянутыми петлями, имиджевые очки, бороду, папку формата А1 – у них сидело много художников по ночам, некоторые провожали Отабека домой, некоторых провожал Отабек. У него был типаж, за который он прочно и безвозвратно был влюблен в Питер.
Отабек увидел ребенка. И пошел разбираться, в третьем часу ночи в субботу он меньше всего нуждался в проблемах. Шмонали по-страшному. Малолетки лезли все равно, оголтелые. Отабеку их рвение было более чем ясно, у него самого желание искать приключения отпало ровно в тот день, когда стукнуло восемнадцать и стало можно все.
Ребенок матерился низким и сиплым голосом и, пока Отабек шагал к столику, успел опрокинуть стопку водки, заронив в животе Отабека ледяной ужас. Проблем было, кажется, не избежать.
Отабек остановился у столика, пацан поднял глаза, глянул из-под белобрысой челки, поддернул неряшливый хвост. Отабек постоял молча, пацан пялился и тоже хранил тишину, приоткрыв пухлый красный рот, разогнанный водкой и облизанный-обкусанный. Отабек хотел спросить документы и позвать охрану в случае чего, но выдал примерно следующее:
- Шагал и Кандинский – слишком разные диагнозы. Нельзя судить только по «Полету». Увидел в учебнике?
Пацан заморгал, а потом сдвинулся по диванчику, отъезжая назад и молчаливо предлагая Отабеку приземлиться. Его спутница прищурилась и фыркнула:
- Я тебе говорила, Плисецкий, что свято место пусто не бывает.
Отабек не повернул голову, и Плисецкий, вот ведь сюрприз, тоже. Вместо этого он выпялился на Отабека еще пристальнее и нервно облизал губы.
Рыжая бабенка при нем оказалась понимающей и отнеслась к полному игнору философски. Она просто разок попросила у Отабека прикурить и «писярик, сокол ясный, даме».
- Может, литр сразу? – Отабек смотрел, как Плисецкий обнимает узкое горло стопки губами, забирает в идеальную «О», и член мучительно давил на штаны. Рыжая захихикала:
- Ты не только в живописи разбираешься, как я погляжу.
- Кандинский вообще не живопись, - болезненно рявкнул Плисецкий и стукнул стопкой о стол. – В учебниках такое не пишут.
Бухал он так, будто его вместе со всем тонким чувством прекрасного выгнали с худграфа. Отабек невольно облизывал губы, глядя на его рот, сдвигал колени под столом, махнув Юсуфу, чтобы подменил за стойкой. Юсуф понимающе подергал бровями.
Тогда Отабек знать не знал, что подменить его надо будет очень надолго. Очень.
Плисецкий повертел стопку в пальцах, поймал взгляд Отабека, подрочил стопке средним и указательным, обвел край. Отабек нахмурился и постучал костяшкой по стеклу часов – смена не кончилась. Плисецкий закатил покрасневшие глаза. Он казался одновременно трезвым и очень пьяным.
- Давайте-ка я помогу, - Рыжая толкнула колено Отабека под столом. – Надо познакомиться, мальчики. Что же вы.
- Юра, - хрипнул Плисецкий. – Погоняло «Прима».
У него было погоняло. У него были честные и злые глаза уличного бойца, детское личико, вокабуляр из сериалов девяностых и погоняло, блядь, погоняло. Отабека повело почти сразу. Он подпер щеку кулаком, чтобы стол перестал шататься.
- Потому что Плисецкий?
- Нет, блядь, потому что предки «Примы» накурились перед актом любви.
- Отабек, - пожал плечами Отабек. Тонкая костистая рука легла в ладонь крепко и плотно, Юра рванул, и Отабек опрокинулся разом, перевернув стол, как в глухой подвал, в зыбкую и сладкую темень. Пришлось брать больничный, потом отпуск, потом кредит – Юра не требовал, по крайней мере, не вслух, но ему очень хотелось отдать полмира, полцарства, себя в придачу – полностью.

- Какой ты напряженный, - попыталась блондинка, самая высокая из них, тонкая и глазастая. Из всех тонких и глазастых ей перепало больше прочих, Отабек не мог не смотреть на нее. Он качнул головой, мол, еще думай, это не то.
Ногти хищно мяли бедро – как будто на Отабека навалилась громадная кошка и пыталась выразить привязанность всеми силами.
- Ты ей просто понравился, - Юра ходил по комнате голым, абсолютно не стесняясь, оглядывался на Отабека через плечо. Его бледная спина и еще более бледная задница с яркими мазками отпечатавшихся пальцев мелькали в полутемной квартире призраком. У Отабека рябило в глазах – Юра устроил себе джунгли, там и сям раскидало лоскуты леопардовых и тигровых тряпок, стены были забиты граффити по штукатурке, шторы пытались вырвать гостю глаза. Единственно верным и стабильным элементом в этой картине был мраморно-белый Юра и его кошка.
Кошка драла когтями бедро Отабека, обстоятельно урча. Отабек поморщился. Юра обернулся через плечо и просиял:
- Шалава. Ко всем клеится. Не нравлюсь ей только я один. За еду дает. Гладить, в смысле.
Юра покраснел. Отабек улыбнулся. Краснота, нежная, как у ребенка, сползла на белые плечи, пятнами пошла по крыльям лопаток, расцветила ягодицы. Отабек аккуратно взял кошку под мягкое пузо и ссадил на пол, глядя только на Юру. Юра развернулся медленно и пошел еще медленнее на Отабека, кошка метнулась под его ноги и в последний момент ушла от крушения. Юра надвигался неотвратимо, блестел глазами, сужая мир до одного лоскутного одеяла – пуговица пупка, торчащие ребра, светлая поросль под впалым животом, красные, как напомаженные, соски, отчаянные глаза, засос на подбородке.
Отабек попытался вспомнить, какой это раз, и так и не вспомнил. Он не помнил, как попал в эту локацию, они с Юрой начали еще, казалось, в баре.
Он боднул твердое солнечное сплетение, нежно тронул ртом сосок, мягкое затвердело под его языком за долю секунды, Юра рванул волосы, царапнув затылок, и сладко ругнулся:
- Ах, сука.
Он и правда сказал «ах», вздыхал Юра, как дышал, как жил, широко и звучно, и в ребра толкалось – Отабек гладил их ладонями, присасываясь в просветах между, где кожа проваливалась в клетку. Юра разгонялся, набирая обороты, как лифт на пятнадцатый этаж, чтобы потом ухнуть с высоты вниз – Отабек забрал за щеку скользкую соленую головку, пошел вниз, скользя языком, Юра стал заваливаться назад, и Отабек обнял за поясницу, не давая рухнуть.
- Бля. Бля!
В горло требовательно толкнулось, Отабек перевел дыхание носом, втерся взмокшим лбом в твердый живот, вжал в себя. Юра бился в руках сильной скользкой рыбиной, горькая соль вязала язык и стекла по подбородку – Юра, вырвавшись, опустился на подломленные колени и виновато целовал рот Отабека, расслабленно и искренне.
Отабек не мог в толк взять, за что ему такое. Он не сделал в жизни ничего стоящего, ничего особенного, чтобы получить это.
Кошка пришла, лениво заваливаясь то на правый, то на левый борт, и сыто привалилась к Юриному бедру. Мягкий член, прилипший к гладкой девичьей ляжке, ее смущал явно меньше, чем Юру и Отабека.
Где теперь была та кошка? Отабек с трудом вспомнил, что Юра отвез ее к деду, наплел, что уедет на пару дней. Пара дней оказалась преуменьшением.
Блондинка гладила его бедра, тоскливо глядя зелеными, как пустые бутылки от игристого, глазами. Отабек выдерживал взгляд без труда, но вот когти, настойчиво цепляющие мышцы, скребли глубже, чем можно было себе представить. Отабек перехватил тонкое запястье, чуть не сломал, не подумал извиниться – блондинка смешливо ахнула:
- Реакция есть.
Отабек заморгал, оглядываясь, разжал пальцы – в углу номера с окнами во всю стену искрился пеной оазис, вокруг легли ленивыми статуэтками гладкие лощеные тела. Блондинка толкнула в спину, прижала рубашку, и Отабек наступил на задники туфель, купленных утром, передумал. Остался так – оксфорды были хорошие, в таких в гроб ложатся.
Блондинка сладко трогала ртом щеку.
- Бедный мой, - сказала она, а потом сделала глоток небесной амброзии и нажала на лоб, притапливая Отабека в метровой глубины джакузи. Пятка скользнула о пластик, щиколотка запуталась в купальном кружеве. Отабек взмахнул руками, но нащупал только вылизанные пеной бедра - за них не зацепиться. Он успел уже и испугаться, и смириться, когда плотные гладкие гелевые ногти царапнули висок и потащили его на сушу, а профессионально мягкие губы втиснули поцелуй в угол рта.
- Эй, - сказал Юра, - не спи. Я что, один должен грести?
Сквозь соломенную шляпу било солнце - по глазам, по щекам, в нокаут без права подняться. Отабек не пытался разогнать дрему. Он пригрелся на куче снастей и ветровок, спрятался от бриза за бортом. Наверху нестеровским мальчиком на веслах скучал Юра. Золото стекало по плечам. Рубашку Юру зачем-то снял - видно, невтерпеж было намазаться сметаной.
- Я все вижу.
- Я не сплю, - Отабек постарался как можно незаметнее зевнуть под шляпой; сел, осмотрелся.
Лодка стояла точнехонько посреди озера. Ветра почти не было, волны не били о борт - нежили, гладили. Отабек тронул золотое плечо и едва не отдернул руку: кожа была как раскаленный металл.
- Нужно было брать моторку, - Юра дернул лопаткой - не сбрасывая руку, направляя, - ты был прав.
- Отчего же. По-моему, отлично идем. А какие пейзажи.
- Лес как малахитовый браслет, - покивал Юра, - бронзовые копья сосен. Обратно ты гребешь. Можешь начинать прямо сейчас, а я пока полюбуюсь.
- Что за спешка? - удивился Отабек, - я думал, мы до острова какого-нибудь доплывем. Вон бутерброды нераспакованные.
Юра помолчал. Посмотрел куда-то за Отабека, свел узкие плечи. Не знай Отабек его близко, решил бы, что стесняется.
- Ты дурак такой, Бек, - сказал Юра, - не понимаешь, что ли.
Возможно, Отабек знал все-таки недостаточно - но его знаний хватило для того, чтобы потянуть за талию, уронить на себя, устроить на пожитках рядом. Юра падал медленно и выверенно, чтобы не опрокинуть лодку, и оттого Отабеку показалось, что они двое не посреди озера стоят, а на сцене, и вот уже третий акт с конца, и скоро кто-нибудь умрет.
От переизбытка ебли, не иначе.
- Лежишь тут, - говорил Юра, запечатывая мелкокалиберными поцелуями шею и подбородок, - а я смотри, вот тебе, Юрочка, замечательный мужик, язык подвешен, руки, ноги, хуй - все при нем, только, блядь, спит он как сурок. Даже романтическую прогулку на озеро, и ту испортил.
- Поправим, - пообещал Отабек, залезая ему рукой сразу в трусы. Юра прогнулся, растаял в хватке, стал мягким, а член у него был твердый, и уже давно, и как только Отабек это пропустил - сурок сурком.
- Пиздец, - всхлипнул Юра, - меня так кроет. Я боюсь, что мы что-нибудь испортим. Что-нибудь проебем. Нельзя так.
- Можно. Не проебем.
Что он еще мог ответить. Отсюда - только вперед, к большим деньгам и тихой преступной славе, к выверенным по шажочку многоходовочкам, круглой брусчатке старых городов, блеску монет, звону бокалов. Вперед, вперед и вверх; раскрыть покладистый рот, облизать, заласкать языком, потревожить губу зубами: не улетай, побудь еще немного. Здесь. Со мной.
И Юра был. Был громким, таким до ужаса откровенным, что сводило живот и сердце толкалось в пятки. Не перевернуть бы лодку; да черт бы с ней, не проебать вот это, уникальное, редкое, как сраная снежинка.
Одна-единственная. Не нужны миллионы. Только одна.
- Быстрее, - сказал Юра - снежинка стаяла на плече, осталась каплей воды, Отабек смахнул ее поцелуем, - какой же ты, блядь. Нельзя. Нельзя со мной так.
- С тобой только так и можно.
Отабек не хотел этого говорить, не вслух, не под запись, но слетевшая с языка горькая правда сорвала Юру с резьбы. Отабек поморщился от глубокого стона, - по мозгам давало хлеще абсента, - двинул кулаком быстрее, закрутил, поймал взгляд, как выстрел, глаза закатились, на губах высыхал немой вскрик, в легких плескалась вода с водорослями и тиной, а в сердце - напалм и ничего святого.

- С живота?
- Нет, - Отабек прикрыл глаза. – Просто дай мне ебучий мешок.
- Ну что ты, милый, не ругайся, - она просыпала белое на рубашку и грудь Отабека, тут же догадалась облизать – язык лег в яремную впадину, считал ровный, как часы, пульс. – Какой ты.
Отабек пожал плечами. Порошок напудрил нёбо сладкой мукой, запершил в горле. Девушка подхватила мешок, который он чуть не выронил, погладила задницу и бедро Отабека.
- Все хорошо?
- Более чем.
- Работаем дальше?
- По тарифу.
Вокруг скользили и ласкались тела – друг к другу, к пилонам, к мечущимся лоскутам светотени. Диджей ломал идеальную импрессионистскую картину долотом. Отабек кинул ему предупреждающий взгляд, другой, но дурень не понял. Зато девочки были понятливые.
- Байк-тур?
- Обойдусь.
- Орловского рысака? У нас любят.
- Русские борзые есть? – Отабек деревянно повернул голову. Девушка плюнула на пальцы, морщась от досады, стала пересчитывать пачку заново.
- Даже так. Найдем.
- Шучу. Не надо.
- Катание на тройке.
- Нет.
- Фаершоу?
- Это лишнее.
- Фейерверк?
Отабек развернулся всем корпусом и посмотрел на девушку. Та даже со счета не сбилась.
- Ладно, без.
За ее плечом из-за пустой барной стойки скользнул Юра, прошагал к роялю, неизвестно зачем венчающему танцпол, замер. Погладил крышку. Посмотрел на Отабека. Улыбнулся.
Отабек закрыл глаза. Открыл. Юра стоял и не отводил взгляда.

- Охуеть, - тихо говорил Юра, и глаза его загорались новой нотой всякий раз, когда он вскидывал на Отабека шальной взгляд. – Охуе-е-е-е-еть. Где ты?.. Как ты?..
- Знакомые, - лаконично уронил Отабек. Ему не очень хотелось говорить Юре, что раздобыть два ствола ему стоило до смешного немногого. Знакомства решали, в этом плане Питер мало отличался от Москвы, где Отабек начинал. Юра снова поднял глаза, взвесил пистолет на ладони. Почему-то Отабек не мог смотреть на то, как вороная сталь лежит в тонкой бледной руке. Хотелось забрать, накрыть своей ладонью пальцы, или хотя бы надеть на них перчатки для брутальности. Брутальности Юре отчаянно не хватало, и он добирал ее, чем умел – манерой говорить и вести себя, вызывающими шмотками, тяжелым взглядом и тяжелыми ботинками.
- А могут твои знакомые просто дать денег? – Юра блеснул глазами. Отабек криво улыбнулся.
У них не было безнадежно больных родителей, Отабековы пахали на средних должностях при средних зарплатах и ждали его раз в полгода в родном Алматы. Юрин дед хвастался сибирским здоровьем, и Юра любил пошутить, что он, астматик и астеник, наверное, приемный.
У них не было мечты пожениться в Вегасе, хотя Отабек бы не отказался, поместись у Юры в голове мысль об этом. Не было необходимости в стартовом капитале. Не было желания мстить, да и некому. Юра учился на бюджете, Отабеку хватало на хлеб с маслом – пока они не встретились.
- Так странно, - Юра заглянул в дуло, и Отабек выдохнул, прекрасно зная, что оружие не заряжено.
Он перехватил руку Юры, и тот поднял брови:
- Чего?
- Еще один Скайуокер, - Отабек качнул головой: - В рот еще засунь.
- Мсье разбирается, - Юра шало улыбнулся. Его явно нервировало оружие, зрачки расширились. Отабек прикрыл глаза.
- Так что странно?
- Нужны бабки, а пушки забесплатно достались. Россия.
- Криминальная столица, - Отабек пожал плечами. Родившееся в животе и выше, между ребер, тяжелое напряжение отпускало. Юра осторожно положил пистолет на стойку. Посмотрел на Отабека. Сказал странно веселым голосом:
- Я стрелять-то не умею.
- В большинстве случаев для ограбления достаточно целиться, - заметил Отабек. Юра быстро кивнул.
- Это был тест, и я его не прошел? – тихо спросил Отабек. Юра дернул плечом, глядя на пистолет.
- Пока что я не прохожу, Бека.
- Если ты…
- Этот козел погорит на взятках через месяц, его все равно придут брать, - Юра поставил локти на стойку и вцепился в волосы. – Дед говорит, дело решенное. Какая разница? Мы же не честных граждан грабим.
- Робин Гуд и Крошка Джон, - грубо пошутил Отабек, Юра растерянно заморгал на него, потом подобрался, хрипло хохотнул:
- Точняк.
Он отодвинул пистолет по стойке и сразу стал выглядеть веселее, увереннее. Потянул Отабека за воротник майки к себе, Отабек перегнулся, подвинув стаканы и бутылку текилы, которую не успел убрать. Зашептал в губы:
- Хорошие у тебя знакомые, Бека. У меня одни только люди искусства, знаешь. Клоуны и пидарасы.
- Серьезно?
- Есть друг, цирковое закончил, он клоун. Гоша. Как корабль назовешь… Прикинь, пошел в цирк, потому что запал там на одну. Воздушную гимнастку. Теперь ходит каждый день размалеванный, просто чтобы смотреть на нее под куполом и бояться, что она ебнется оттуда однажды…
Отабек не видел в Гошином поведении ничего странного. Он проглотил вопрос о том, как Юре в этом случае видится их собственная история, проглотил вместе с тяжелым сладким стоном, когда Юра с неожиданной силой потащил его через стойку, и мраморная крышка врезалась в живот. Тяжелый тумблер сорвался с края и со звоном ебанулся о пол, разлетелся белой крупой. Отабек чувствовал себя как этот стакан.
- А пидарасы?
- Или еще один, Витян, - Юра задыхался, облизывая губы, и неотвратимо тащил Отабека – во всех смыслах, - в Эрмитаже экскурсии водил, а на той неделе уволился. Прямо посреди экскурсии целую параллель школоты матом обложил и ушел, как был, в форме, волосы назад. Говорит, заебало его все. Дурак, да?
Пистолет с грохотом рухнул на пол, Отабек отстранил Юру и выдохнул:
- Еще какой. Интересные у тебя знакомые. А рыжая?
- У нее эскорт-служба, - Юра поморщился. – Я не помню, как я с ней знаком. Но она еще нормальная. Наверное.
Отабек кивнул. Юра огляделся, как будто не помнил, как здесь оказался, нашел взглядом ближайший стол, оценил его чистоту по шкале от одного до десяти на шесть, запрыгнул, подтянувшись на руках.
- Можно нам уже меню, молодой человек?
- Мы уже закрыты, - Отабек обходил стойку вечность, Юра вел его лазерным прицелом, а потом, когда Отабек подошел, первым принял смерть – раскинул руки и лег на стол, выгнувшись, притянул к себе ногами, ударив пятками кед в поясницу.
- Может, нормально поебемся? – спросил он у потолка. Отабек хотел обидеться – а что они тогда делали эти семь месяцев? С Юры не сходили засосы – Отабек скачивал свежие обновления ежедневно, у Юры не прорезался голос без хрипотцы, Отабек не мог сосредоточиться ни на чем.
Но Отабек не мог обидеться. Не видел физических возможностей. Объективных причин. Субъективных тоже.
Юра лежал перед ним на столе, тянул на себя, в себя, ругнулся, приподнялся на локтях и стянул с волос резинку – хвост впивался под затылком, видимо. Отабек не дал ему лечь обратно, поймал за плечи, дернул к себе, выдавив весь воздух между ними, прибил между лопаток. Юра сказал ему в шею:
- Зачем ты так. Все ведь будет хорошо.
Отабек дернул его за волосы, чтобы поцеловать, тут же об этом пожалел. Нежность поднималась в нем страшной волной, закрывая небо, Отабек мог только смотреть, как она опрокидывается через себя же, чтобы затопить его мир за долю секунды, Юра вырубал свет в его жизни, приглушал звук, чтобы оставаться единственным смыслом, единственной возможной реальностью. Отабек стравил жесткий, злой поцелуй-укус до нежного касания губами, ласковой мокрой возни, медленной и томительной, и Юра застонал, не выдержав первым, лягнул в ягодицу. Отабек слышал, как вжикнула молния на его куртке, как затрещала электричеством майка, липшая к спине – Юра потащил ее, заведя руки за Отабека, пальцы потянулись вдоль хребта лунной дорожкой, оставляя беспокойную рябь – все тело забрало мурашками, между ребер заболело как от ножа.
- Я так люблю тебя, я люблю тебя, Бека, - ворожил Юра сорванным речитативом, Отабек пробивал дно за дном к центру земли и не видел света. Глаза боялись – руки делали, раздевая, снимая шелуху, слой за слоем – Юра всегда носил на себе много тряпок, куртка, толстовка, футболка легли под него импровизированной постелью. Волосы плюхнулись на плечи волной, треснули от статики. Юра смущенно прибил их на макушке ладонью, выстонал, когда Отабек перехватил руку и затянул его пальцы в рот.
- Ой, - сказал он совсем потерянно, и Отабек взялся за ремень на его джинсах, вытянул из шлевок, придержав за тяжелую тигриную голову – и где Юра брал такой пиздец? Освободил белую задницу, белые в леопардовых пятнах бедра, тонкий длинный член шлепнул Юру по голому животу. Отабек спустил его джинсы и трусы до белых, как у первоклассницы, носков, пришлось присесть, глянуть на Юру снизу вверх, быстро поцеловав колено в обещании скорой расправы. Отабек почувствовал настроение Юры и тоже понял, что тянуть нельзя, надо сейчас и здесь.
Отабек подался вперед, и Юра расстегнул на нем брюки, цепляясь пальцами и шипя, погладил ладонью живот, тронул волосы, косичкой спустившиеся к паху, взял член в кулак, дернул пару раз. Отабек поймал обе его руки и придавил к столу, и Юра засмеялся, откинув голову:
- Да, пожалуйста.
Ничего смешного не было, но Отабек тоже засмеялся.
Он уложил Юрины руки себе на плечи и посоветовал:
- Крепче держись.
Стол был той самой высоты, Юрины ноги облегали пояс идеально, Юра сам выгнул спину, втянув живот, и смотрел, как Отабек сжимает его, водя пальцем под головкой, пока плюет в другую ладонь, лижет пальцы, подбирается под ягодицы и раздвигает. Задрожал, принимая сразу два – Юра не отличался терпением, Отабек знал об этом. Сегодня ему хотелось пренебречь, истомить и измучить, растягивая удовольствие.
Отабек поцеловал в макушку, загоняя до костяшек, уперся сводом ладони в мошонку, Юра всхлипнул и поднял голову, чуть не разбив Отабеку подбородок.
- Ну!
Отабек поцеловал его кривящийся рот и не дал отстраниться, удержал у себя. Сосал губу, кусал язык, прижимал крепко, нажимая на все кнопки и рычаги – Юра разваливался в руках, как кукла, собранная на резинки, он отводил плечи, разворачивая костистую грудь, подставлял рот, горло, соски, ездил задницей по столу. Когда Отабек отпустил его, Юра отвалился, стукнул костями о стол, развел колени, выдохнул с присвистом. Когда Отабек вытянул пальцы, - громко вдохнул и перестал дышать. Когда Отабек вошел – сразу до упора, натянул на себя длинным плавным толчком, - забился, ломаясь в позвоночнике.
С грохотом опрокинулся ступ, когда Отабек разогнался, толкаясь, и стол с могильным скрипом проехал по полу, Юра то ли пытался надеться сильнее, то ли соскользнуть, он выгнулся, запрокидывая голову, волосы свесились с края стола, горло белело, прося зубов до крови, губ до синяков. Отабек не умел отказывать Юре, никогда, он присосался надолго и сладко под острым подбородком, удерживаясь на вытянутой руке, второй держал за бедро, тянул – на себя, от себя, бесконечным монотонным ритмом, и одна нота не надоедала, плавно скользила по синусоиде – Отабек то проваливался, то прорывал пленку воды, делая глоток воздуха и видя свет на долю секунды. Зрение захлестывало, дыхание перекрывало, Юра стелился под ним, красивый, бесконечно красивый, гнул шею и спину, пытаясь вмяться в Отабека, втереться вплотную. Нарастающий крик, словно далекая гроза, обещал скорую развязку, Юра выл, как маленькое дикое животное, пах солью и морем, сжимал Отабека всем телом – внутри, снаружи, до сладкого удушья.
Не получалось с Юрой «нормально» ебаться, получалась картина маслом, вибрирующие жирные мазки вокруг и выглаженная, нежная фигура в центре всего, белая, собравшая в себя весь свет, все дыхание. Отабек придавил к белому животу малиново-красный член, погладил раскрытой ладонью, и Юра кончил, забрызгивая себя, Отабека и стол, потеряв голос – абсолютно молча, как поставленный на паузу фильм – идеальная дуга, замершее сердце. Юра не стал дожидаться, пока его отпустит, он приподнялся на локтях и вытолкнул не своим голосом:
- Давай отсосу.
- Нет, - Отабек уложил его обратно, пережидая девятый вал, передохнул, продолжил: - Мы же без резины.
- И? – Юра смотрел из-под слипшихся ресниц, волосы утомленно отдыхали на потном лбу, с лица медленно сходила густая краска.
- И все, - Отабек взял его за ягодицы, движениями скульптора вылепил бедра и остановился под коленями, поднимая их выше, толкнулся до упора, и Юра всхлипнул.
- Ай.
- Больно, - понял Отабек, и Юра потянулся и оцарапал его руку, скользнув пальцами.
- Нет. Просто…
- Ясно, - Отабек кивнул и не отодвинулся. Больше не говорил, только нападал и отваливался, как волна, глядя на Юрино лицо. Юра отвечал пустым прозрачным взглядом, прикусив губу - будто под пятками хрустело бутылочное стекло, будто лежал на ножах. Улыбнулся, когда Отабек задрожал, протянул руки, раскрыв, позвав, и Отабек перевалился за край, упал сверху.
В мокром изломе шеи пахло сливочной карамелью и жженым потом. Юра молчал, трогал затылок не разгибающимися пальцами. Нежно. Сонно.

Отабек велел ему молчать, но выходило из рук вон плохо, Юра не затыкался ни на секунду.
- Нахуя, - жаловался он, цепляясь за рукав Отабека. Пальцы скользили, ручка сумки, дверца машины, руль в руках – все скользило. Ступеньки под ногами – Отабек чуть не упал, пока они бежали. Он бежал. Юра летел за ним, как в небе, написанном Шагалом, в нем таяли жалкие шестьдесят кило. Отабек не понимал, почему такое легкое так тяжело тащить.
- Тихо, Юр.
- Нахуя, - повторил Юра упрямо и вздохнул, - я вообще стрелял, а? Ты же говорил, не понадобится. Я дебил, да?
- Нет, - соврал Отабек. Руль скользил, руки сорвались пару раз, Отабек сжал и разжал пальцы, выдавил педаль до отказа. Юра поперхнулся:
- Мы уебемся, пристегни меня.
Отабек потянулся одной рукой, вляпался в мокрое и горячее, зашарил по куртке Юры – пряжки, пуговицы, кнопки, шипы, все скользило, уплывало из пальцев. Нашел ремень, потянул, засунул в крепление, соскочил два раза, пока попал – скользило.
- Так лучше, - Юра кашлянул, поднял руки и стряхнул с головы маску лошади, уронил ее между ног на пол. Отабек посмотрел туда – коврик, лошадиная ухмылка, кеды Юры. Отабек перевел взгляд на дорогу. – Чо как?
- Тихо, Юр.
- Не хочу тихо, - Юра заговорил просяще, жалобно, - не буду тихо. Если я затих – я все, понимаешь? Как в кино. «Говори со мной».
- Говори со мной, - отозвался Отабек. Юра кашлянул, вытолкнул на свою любимую куртку порцию красной краски, поднял руку, размазал по щеке. Киноварь. Отабек сжал руль крепче.
- Ща приедем, - Юра хрипнул, дернулся, нашел колено Отабека и стиснул пальцами. – Сразу засунут. Третья отрицательная. Не буду смотреть, говно.
- Не надо смотреть, - согласился Отабек. Юра похлопал Отабека по колену.
- Иголок боюсь, представляешь себе. У нас теперь бабла же хватит на нормальный наркоз, на все там, что надо?
- Конечно.
- Я так и знал, - Юра уронил руку в проход, Отабек смотрел только на дорогу. Водил он хорошо, сейчас был готов сказать себе спасибо – и машину нормальную выбрал. Должны успеть. – Что какая-то жопа будет. Надо было две дымовухи.
- Все будет хорошо.
- Не говори так, а то точно пиздец. Пожалуйста, - добавил Юра, будто Отабеку недостаточно было всего, что он просто говорит. Будто он не знал, что Отабек сделает все, что он скажет.
И больше.
- Слушай, - Юра снова выгнулся, забился, успокоился, перехватил ставшее хриплым дыхание. – Я люблю тебя.
- Не говори так, - попросил Отабек, – а то точно пиздец.
- Нет, - Юра уронил голову на плечо, пробормотал из-под упавших волос: - Это всегда. Это нормально. От этого точно хуже не будет.
- Как скажешь, Юра.
- Я не хочу, - Юра мотнул тяжелой головой, сплюнул красным куда-то, - умирать не хочу. Не входило. В планы, знаешь. На Статуе Свободы селфануться. Входило. Не вот это вот.
- Юра.
- Нормально, - прошептал Юра и вздохнул. – Веди аккуратно.
- На верхушку Статуи теперь не пускают, - вспомнил Отабек. Юра не ответил. Отабек добавил, усмехнувшись: - Хотя, смотря сколько заплатить, конечно. Вроде как слишком опасно, но все равно, думаю, потихоньку можно.
Юра молчал.
- Так что прорвемся, - заключил Отабек. – Не волнуйся.
Юра не волновался. Он молчал.

Если бы не селфи на Статуе Свободы, вонголе россыпью на рассветном рынке, шитые по мерке костюмы, лаковые тачки, отборные девчонки - не все эти мелочи, придающие жизни вкус, жизнь могла бы быть.
- Почему я должен не любить телок? - удивился Юра, - они красивые. Сразу как-то… иначе себя чувствуешь.
Отабек выразительно посмотрел на их переплетенные ноги.
- Это другое, - сказал Юра и стал как-то тяжелее, весомее, - ты - это другое. А блядей снять надо. Для статуса.
- Снимем, если надо.
- Будем их в шампанском купать. И в кабриолете катать. Как ты гоняешь, с ветерком.
На языке вертелся вопрос, сколько блядей Юра за свои восемнадцать с копейками успел искупать в шампанском. Отабек сглотнул его и занюхнул тусклой золотой макушкой.
Если бы не артериальная система американских дорог, сотня показанных к посещению клубов, инвестиции в собственную выставку, новый айфон, коллаборация Адидас и Рафа Саймонса, завтрак в “Блоке”, ужин в “Белуге,” - все то, чего Отабек не хотел для себя одного, но хотел для двоих, - они могли бы быть дальше.
- Может, в Крым махнем, - предложил Отабек, качая рукой в верхнем слое теплой воды, - или в Евпаторию. У тети там дача была.
- Чего я там не видел в твоей Евпатории, - зевнул Юра и подставил солнцу другой бок, приткнув костистую задницу Отабеку под бедро.
Залитая бетоном набережная. Мороженое в зеленом рожке, древние аттракционы, дома из глины - низкие, шелушащиеся штукатуркой. Сладкий красный лук, ложащийся кольцами на пожаренное на одноразовом мангале на заднем дворе мясо. Юра выстроил иную систему координат; абсурдно было бы думать, что он захочет вернуться.
- А ты там был?
- Нет, - сказал Юра, - не был.

Отабек уложил его руку на руль и в последний момент, прежде, чем закрыть дверцу, поцеловал пальцы – в центр маленькой ладони, в сбитые костяшки. Пристегнул его, обняв, подтянул ремень. Захлопнул машину.
Постоял, глядя на темный абрис. Отогнал мираж: кадр из “Титаника”, пятерня на забрызганном кровью стекле. Снаружи волнами ходили верхушки высоких трав.

Юра фыркнул, когда Отабек облизал его пальцы, нагнулся, щекоча волосами лицо:
- Ты такой дурак, Бек.
- Да, - Отабек выпустил пальцы, улыбнулся. За Юриной спиной разлетевшиеся двери всыпали людей в черном. Юра дернул головой:
- Пиф-паф, ой-ой-ой.
- Да.
- Не пускают, говоришь? – Юра снова обернулся к Отабеку, и Отабек, улыбаясь, убрал с его лица светлую прядь.
- Пустят.
Он поднял руку поверх Юриного плеча, сложил пальцы пистолетом. Прицелился.

URL
Комментарии
2017-11-23 в 19:46 

Фран.
сам себе сама
вот вы черти! (поплакал)
ладно, однажды я выпью и приду :gigi:

2017-11-23 в 19:59 

thett
дошик моего сердца
Фран., аватарка символизируэ
пей кумыс пиши кумыс будешь счастлив и пушист!

URL
2017-11-23 в 20:21 

Nadiia Naru
Восприятие решает все
Убийственно прекрасно. Спасибо :heart:

2017-11-24 в 03:05 

Stella Del Mare
:weep3::weep3::weep3:
а я ведь готовилась...я ведь знала...я ошибалась, к такому нельзя подготовиться:weep3:
вот теперь - лечь и остаться тут, не в силах сдвинуться с места, без возможности что-то произнести...и разве по-другому можно? когда нежность мешается с пролитым вином вином ли?, когда вырубается свет, когда статуя свободы идет ко дну, захлебываешься любовью - вместе с ними и своими слезами - уже один...
а мы поставим свечи в изголовье погибших от невиданной любви...

спасибо, это было мучительно красиво и убийственно мощно:heart::heart::heart:

2017-11-24 в 09:21 

Tivel
it came from the woods (most strange things do)
:heart:

2017-11-24 в 22:05 

primorskaja
Тот, кто идет не в ногу, слышит другой барабан (с)
Ну я уже везде и все сказала, кажется. Светло, грустно, стремительно и невероятно красиво.

2017-11-25 в 05:59 

Meiji
В пути я занемог. И всё бежит, кружит мой сон по выжженным полям.
Господи Иисусе, это запредельно!
Я закончилась, едва начавшись. Целую ваши руки. Спасибо. :heart::heart::heart::heart:

2017-11-26 в 04:36 

Фран.
сам себе сама
однажды я уипыл и пришел
ну блин, дорогие. золотые. вы конечно же круты и невероятны, я знал куда шель и зачем, но! я почему-то ждал юру в надрыве, а не отабека вэтом вот всем! не знаю, чем я читал ваши прекраснейшие фаноны, дорогая тетт, но ожидал совсем наоборот, и сказать, что я теперь раздавлен и разбит, это ничего не сказать
потому как юра мальчик славный, но котабеку я испытываю личную приязнь, и вот лучше б это он сперва сдох чесслово через спойлер без всей этой пронзающей красоты
вы ужасны и прекрасны, спору нет, не устану повторять, после таково вот сурового надрыва я не знаю, как читать прочие драмы и ангсты, прости господи. вы надорвали все што можно! и что нельзя тоже. вы гестапо! после вас все надрывное будет тухлое, пресное и все бы так жили, как мрут ваши прекраснейшие герои (и любят. о как они любят! нет таких любвей и такой распрекраснейшей энцы. найшуллер, тетт и мцыри, смертельное трио)
если вы перестанете писать, я перестану читать. не переставайте ^^
отдельно хочу сказать за концовку: это какой-то оргазм, чесслово! и мэднесс небудет прежним, само собой

2017-11-27 в 02:12 

thett
дошик моего сердца
Nadiia Naru, ключевое слово убийственно, конечно
спасибо! :heart:

Stella Del Mare, твоими словами да клипы бы снимать
поверх наших и на*шуллерских, по-новому
где рыбы на красивом рельефном дне доедают останки персонажей, авторов, читателей и сочувствующих
:china:

Tivel, :love:

primorskaja, нас не догонят!
стремительно обнимаю вас *)

Meiji, гран мерси, мы стараемся)) больше глубже выше сильнее

Фран., милый друг, читать дальше
прости, что моя дезинформация тебя дезинформировала! смысл таких текстов в том, чтобы стало больно. мне жаль, что стало слишком больно(
надеюсь что мцыри прочтет твои строки и примет этот вызов. потому что да. всегда можно хуже.)
вот только после того как ты сказала это я поняла концовку
и догнало
замечательно

URL
2017-11-27 в 09:37 

Фран.
сам себе сама
thett, слишком больно в моем случае = слишком хорошо, я тот еще мазохист и в который раз щаслив, что рискнул и выпил шампанскаго
перечитывать-то да, пока не рискну, но это в любом случае на ту полочку, которая навсегда. и да будет всем так плохо, что аж хорошо (еще не раз, а много раз) :wine:

     

Падре хуядре

главная